Здесь, кажется, свернуть с асфальта. Нет, должен быть герой со звездочкой. А тут какой-то юноша, трагически погиб. Так кратко пишут, когда самоубийство, я уже знаю. Шестнадцать лет в керамическом овале, красавчик. А если я один цветок ему положу? А вдруг это кощунство? Ведь букет маме. Дорогие белые гладиолусы. Да и с чет-нечетом вечные проблемы, все путаюсь, ну да бабки у входа лучше знают. …Как это можно уйти из жизни в шестнадцать? Нецелованным. Недолюбили, значит.
Точно, вот старушка в платочке на серой мраморной крошке, а за ней герой с облезшей сусальной позолотой — и направо. Стыд-то какой, хорошо, что никто не видит. К матери пришел, а дорогу с трудом вспоминаю. С отцом или братом обычно ходил, они вели, я и не задумывался о дороге. Точно, вон уж виден сквозь листву белый мрамор бабушки, а за ним красный мамин гранит.
У нас низкая изящная оградка из горизонтальных никелированных труб и белых крашеных столбиков. Калитку легко перешагнуть, даже престарелым тетушкам, маминым сестрам. Белая мраморная скамеечка. Когда мы с мамой приходили к бабушке, первым делом она вытирала пыль с этой скамьи и садилась. Долго смотрела на памятник, прежде чем заняться уборкой. А я брал у нее ведерко и шел искать цистерну с водой для полива. Когда возвращался, она уже заканчивала подметать настил из мраморных плит. Я поливал ноготки на могиле, а остаток выплескивал на куст сирени в углу. Мама протирала влажной тряпкой памятник. Потом мы вместе садились на узкую лавочку и несколько минут молчали. Я курил, а она смотрела на холодную мраморную глыбу, и губы ее чуть шевелились, будто в сотый раз читала тире между двумя датами и незамысловатую нижнюю строчку «От детей и внуков». Потом она тяжело поднималась, и мы шли заросшей тропинкой, дальше неровным асфальтом, и всегда на обратной дороге она рассказывала что-нибудь из жизни бабушки.
Теперь здесь все по-другому. Памятника два. Вместо сирени разухабистый куст жасмина – любимые мамины цветы. А цветника на могиле больше нет, закрыт плитой. Вместо него большая никелированная ваза на тонкой металлической подставке между двух монументов. Внутри вазы другая, пластиковая. Ее-то я и должен вымыть и наполнить водой. Экий я непредусмотрительный, о тряпке не подумал, придется вытирать все носовым платком. Цветы в целлофане можно положить на все ту же скамейку и пойти поискать цистерну с водой.
Каждый раз, когда бываю на кладбище, вспоминаю один неприглядный случай, и мне стыдно. По-настоящему стыдно. Родители с братом уезжали на дачу. Мама попросила съездить на кладбище и дала денег на цветы для бабушки. А я тогда был студентом-вертопрахом, роман у меня какой-то был, что ли, или пьянка с однокурсниками. Не поехал и деньги истратил. Как-то не до бабушки было, да и помнил я ее слабо, лет восемь мне было, когда она умерла. Маме наврал потом, что ездил, все подмел, полил, цветы положил. Но все боялся, что она в следующий раз заметит обман. Она не заметила. И я почти забыл тот случай. Но когда рядом с могилой бабушки появился гранит с самым родным лицом на керамике, я стал приходить на кладбище чаще, и это несуразное воспоминание возвращалось с той же частотой.
Низковата ваза для гладиолусов. Как бы ветер не вырвал их долговязые стебли из вазы-коротышки. Жаль, что жасмин уже отцвел. Мама очень любила все белое и душистое, особенно жасмин и ландыши. И я люблю их нежный аромат – наверно, это гены. И не выношу удушливых тюльпанов и кухонный запах гвоздик. Вспомнил, под лавочкой обычно лежал веник, еще с маминых времен. Есть, тот самый; это ж надо – он ее пережил.
Сколько ни бываю здесь и ни смотрю на ее лицо, всегда кажется, что глядит на меня с упреком. Мягкая улыбка на матовой керамике, а все равно с упреком. И ведь никогда при жизни разговора не заводила. А все ведь знала. Это тетка недавно разоткровенничалась. Своя в доску тетка, а тоже столько лет молчала. Давно мама понимала, оказывается, еще с моих институтских времен. Когда то однокурсник у меня засидится допоздна и заночует, то у другого, актера иногороднего, денег на такси до гостиницы нет… И поняла, почему я в другой город уехал, поняла, что за любовью. Но молчала. Даже с отцом не делилась, не говоря уж о брате. Хотя внуков хотела, ох как хотела.
После черного дня похорон, спустя месяц, с непросохнувшими еще глазами, я встретил бывшую однокурсницу, влюбленную в меня когда-то. И по дороге в койку я повел ее в жуткий ресторан с пальмами и громовым оркестром. И все рассказал под пошлый шлягерный грохот. И она пошла за мной. Ей было под тридцать, возраст невесты погребла под диссертацией, и теперь боялась опоздать к счастью материнства.
Всегда неловко было перед женщинами. Нравился я многим. И всегда нужно было их обманывать. Потому что не любил ни одну. Случайные порывы физиологии, уносимые ветром. И далеко не каждой объяснишь, что я не так устроен, и почему любить их не могу и для семьи не создан.
Эта — поняла. Хотя и не важно, что она поняла из моего сбивчивого объяснения под дурной шансон. Важно, что у нее были свои мотивы, и что я не обманул ее. Мы решили родить ребенка. Она – сына, я – посмертного внука.
Мамочка, теперь у тебя есть внук. Уже скоро десять лет, хороший мальчик, у него твои глаза. Прости, что опоздал с подарком. Как-нибудь я приведу его к тебе. Он носит нашу фамилию. Хотя отпускает его со мной она неохотно. Он сейчас привыкает к другому папе, видите ли. Да нормальные у нас отношения, и деньги даю регулярно, но какая уж тут дружба.… Да и живем в разных городах. Она обещала отправить его ко мне, когда школу закончит. А я помогу поступить в институт и вообще встать на ноги. Все образуется, мама. Жаль, что ты не застала…
Иногда кажется, что ты грустишь. А может, это туча набегает, или тень от соседской березы. Не грусти по отцу. Да, снова женился, но ведь несчастлив, я же вижу. Так, чтоб на старости лет не быть одному. И к тебе ходит исправно. Ты же знаешь, это он здесь все обустроил. А про пустое место внутри оградки сказал мне как-то, что это его место. Или можно даже урну с пеплом в твою могилу. Он помнит о тебе. И брат помнит. Кстати, он после развода почти бросил пить. Вернется с дачи и обязательно к тебе придет.
Ну все, подмел, памятники протер. Гладиолусы свежи и прекрасны на солнце. Цветы у моего языческого алтаря. Посижу чуток на нашей скамейке. Как же я ненавижу тире между цифрами.… Только после твоего ухода и понял, как полезно и важно быть верующим. Церковь учит смирению, она примиряет. А я все, как неприкаянный, не могу смириться с потерей, потому и молюсь неумело, не по форме… Не знаю молитв, но молюсь. Богохульствуя, молюсь, чтобы не было этого памятника, чтобы ты села рядом на скамье, я подвинусь. Ну да во многом я неправильный, неформатный. Не помещаюсь… как эти гладиолусы в никелированную вазу.
Прости еще раз.