СТРАННИЦА


СТРАННИЦА

С Т Р А Н Н И Ц А

ПРОЛОГ

Она ничего не поняла, лишь почувствовала, как что-то сильно обожгло ей лицо. Затем была яркая вспышка и в тот же миг ее окутала густая, непроглядная тьма.
…Сознание постепенно возвращалось к ней. Тьма рассеивалась. Щебетание птиц, легкое дуновение ветерка, запах костра и леса.
Женщина открыла глаза и осмотрелась. Она лежала в беседке, причудливо сплетенной из березовых веток. Палящие лучи солнца не проникали сквозь гущу листвы, сохраняя прохладу. Женщина попыталась пошевелиться. Убедившись, что все в порядке, села. Вокруг был лес. Недалеко от беседки послышался треск ломающихся веток, и кто-то сказал:
— А, доброе утро, друзья мои! Как вам спалось сегодня? Не желаете ли позавтракать вкусными крошками? Вот, пожалуйте к столу!
Голос немного помолчал и продолжил:
— Спутнице моей гораздо лучше стало. Сегодня ночью у нее уже не было жара, это хороший признак. Молитва и матушка-природа поднимут бедняжку на ноги. Пойду, посмотрю, как она там.
Послышались шаги, и перед женщиной предстал маленький старичок с седой головой и длинной седой бородой. Взгляд его был добрый и мягкий.
Увидев женщину, он немного смутился, а затем обрадовано произнес, перекрестившись:
— Слава тебе, Господи! Услышана моя молитва! Ты жива, дитя мое!
— Кто Вы? И где я нахожусь?
— Я странник, иду с сумой по святым местам. Зовут меня дед Ефим. А кто ты, дитя мое? Как зовут тебя?
Женщина задумалась, пытаясь вспомнить хотя бы что-нибудь, но все было бесполезно. Она ничего не помнила. На ее прекрасном лице отразилась растерянность и отчаяние, глаза наполнились слезами.
— Боже мой, дедушка, я не могу вспомнить даже своего имени.
— Успокойся, дитя мое, ничего страшного. На все воля Божия, значит так надо для твоей души. Кто знает, какой жизнью ты жила до этого?!
Почему люди из черной машины пытались убить тебя? Тебе дан еще один шанс изменить свою жизнь. Тем более, что теперь ты в ответе и за еще одну маленькую душу.
Старик улыбнулся и молча положил свою руку на живот женщины.
— Ты – мать. И сейчас твоя обязанность состоит в том, чтобы беречь себя и его.
Дрожащей рукой женщина провела по округлившемуся животу и прошептала:
— Я в положении! У меня под сердцем растет маленькое чудо! Дедушка, сейчас я самая счастливая из женщин!
Ефим искренне радовался за свою молодую спутницу и целиком разделял ее восторг. Он невольно залюбовался ей. Женщина была необыкновенно хороша собой: длинные, ниже пояса густые рыжие волосы, нежные, тонкие черты лица и большие, василькового цвета глаза.
— Дедушка, что же мне теперь делать?
— Ну, сначала давай дадим тебе имя. Человеку без имени никак нельзя. Сегодня в храмах вспоминают святую мученицу Елизавету. Поэтому я буду звать тебя Лизонькой. Ну, как тебе это имя?
— Мне нравится. Я с радостью приму его!
— Вот и хорошо. А теперь, Елизавета, прочитаем Богу благодарственную молитву о твоем спасении, и пойдем завтракать. Картошка моя давно
поспела.
ПУТЕШЕСТВИЕ В ПРОШЛОЕ

От души помолившись и благословив пищу, дед Ефим и Елизавета удобно расположились возле костра. Запах свежего хлеба, смешиваясь с ароматами леса, успокаивал и навевал сладкую истому.
— Дедушка, расскажи о себе. В наше время очень необычно встретить странника.
— Ты права, девочка моя, и, как не странно, ты единственная, кому я хочу рассказать о себе.
Я потомок старинного дворянского рода. Прапрадед мой, будучи человеком жестоким и распутным, очень быстро спустил богатое наследство, за что и был наказан нелепой и страшной кончиной- пьяным попал под заднее копыто лошади.
Вдова его осталась без средств существования с малыми детьми на руках: сыном, которому тогда шел двенадцатый год и трехлетней дочкой.
Похоронив мужа, она три дня и три ночи, не вставая с колен, молилась в храме о вразумлении и помощи. И молитва ее была услышана. Утром четвертого дня вернулся из дальней поездки настоятель храма. Узнав о постигшем мою бабку горе, принял в ее судьбе деятельную помощь.
Сына ее Александра определил за казенный счет в духовное училище, а ей стал давать различные послушания, которые щедро оплачивал.
Слуги не покинули вдову, а наоборот, видя ее глубокую веру в Бога и доброту, сплотились вокруг нее, обрекая себя на добровольную бедность.
Спустя семь лет Александр стал священником и после кончины настоятеля, своего духовного отца и опекуна, принял его приход.
Прабабка моя, матушка Леонидия, прожив с супругом своим более шестидесяти лет, родила ему восьмерых детей: трех дочерей и пятерых сыновей.
Один из ее сыновей был бродячим художником. Он ходил по монастырям и храмам, расписывая и реставрируя их, сподобившись к концу своей жизни дара прозорливости. За три дня до своей кончины позвал к себе старшего брата Александра, чтобы исповедаться и причаститься Христовых Тайн.
После причастия Владимир сообщил брату время его кончины, а также о тяжких испытаниях, которые выпадут на долю его и детей. Также он предсказал, что в каждом поколении нашего рода будет человек, который, так же как и он, будет ходить по свету, прославляя имя Господа тайно или открыто.
Все эти пророчества сбылись в точности. Дед мой, претерпев голод и тюремные пытки, не отказался от Христа, за что был растрелен.
Матушка с пятерыми детьми была выслана в Сибирь. Но доброта и веселый характер помогли моей бабушке не только выжить в суровых условиях севера, но и вывести детей в люди.
Отец мой был священником в одном большом селе. В начале войны, когда немцы вошли в деревню, собрав всю свою нехитрую снедь и то, что было самое бесценное в его жизни, ушел с матушкой и восьмерыми детьми в лес к партизанам.
К счастью, отца и матушку очень любили и уважали в отряде, многие из жителей были людьми верующими. До самого освобождения отец исповедывал, причащал и отпевал людей, неся им веру, милосердие, утешение.
Матушка и дети, не досыпая и голодая вместе со всеми, были связными, помогали в лазарете, и по хозяйству.
Незадолго до освобождения села, после недолгой, но мучительной болезни умерла матушка. Я был старшим в нашей семье. Когда мама умерла, мне было 18 лет. После освобождения села, меня призвали в армию, остальных детей отец распределил по только что открывшимся монастырям. Трех моих сестер, самых младших, забрала к себе наша родная тетка Наталия, ставшая к тому времени настоятельницей. Старшую сестру выдали замуж за молодого священника. Они и по сей день живут в мире и согласии. У них двенадцать детей и пятьдесят внуков.
Брат мой Константин был талантливым художником, поэтому его отправили учиться в Москву. Сергий и Михаил выучились на танкистов и теперь оба в больших чинах ходят.
Младший брат Левушка, стал монахом и ушел в монастырь, где настоятелем был наш дядя Глеб.
Оставшись один, мой отец выкупил у начальства паспорт, взял за спину котомку с Евангелием, чашей, крестом и антиминсом и ушел туда, куда вел его Господь. Ходил он по миру более 30 лет. Умер отец в 1976 году в маленькой деревеньке под Ярославлем, где он прожил последний год своей жизни.
Сам я всю свою жизнь был ветеринаром, воспитал трех сыновей. Когда Горлинка моя покинула нашу грешную землю, а сыновья свили свои гнездышки, ушел я в мир.
Случилось это вот как. Однажды ночью было мне чудное видение: огромный крест. И исходил от него свет красоты неописуемой, и слышал я голос:
«Ефимий, дни твоей жизни скоро истекут. Возьми суму, посох и отправляйся пешком в Троице-Сергиеву Лавру. Там будет место твоего упокоения. В спутницы тебе будет женщина с детьми. Заботься о ней».
Всю ночь после этого видения молился я со слезами на глазах, пребывая душой в ином мире.
А утром мои ноги уже несли меня навстречу тебе, дитя мое.

АЛЕКСЕЙ

Первый луч солнца, пробившись сквозь тучи, легко скользнул в окна деревенского храма и освятил стоявшего на коленях молодого человека.
Юноша стоял перед большой иконой Казанской Божьей Матери и тихо, со слезами молился.
— Матерь Божья, Заступница наша, укрепи меня в моем горе. Господь призвал к себе обеих моих родителей. Но если отца я смог похоронить и оплакать, то мама исчезла бесследно. Сердце мое говорит, что она жива, я чувствую ее.
Пресвятая Дева, защити ее, где бы она ни была, сохрани детей, которых носит она у себя под сердцем.
Слезы текли и текли из его глаз, сердце было переполнено страданием и тревогой.
Низко опустив голову, Алексей зарыдал и не смог вымолвить более не слова.
Прошло немало времени, прежде чем он немного успокоился.
Вскоре дверь храма заскрипела, и в храм стали заходить бабушки-прихожанки.
Алексей поднялся с колен и, сделав три земных поклона, приложился к иконе. Бабушки, заметив его, низко поклонились:
— Помоги тебе Господи, Алешенька!
Алексей, ответив поклоном, ушел в алтарь.
Отец Серафим был уже в алтаре. Алексей, привыкший приходить в храм за долго до священника, удивился.
— Благослови, отче!
Сделав поклон, подошел под благословение.
Благословляя, батюшка нежно обнял юношу и, как-то нехотя отпустил.
— Ты удивлен, Алеша, что я встречаю тебя в алтаре?
— По-правде говоря, да…
— Я всю ночь был здесь, молился о твоей матушке.
— Спаси, Вас, Господи, батюшка!
— Вот что я подумал, Алеша… Иди сегодня домой, отдохни денек, а заодно, подумай о том, как тебе невесту найти. Через две недели твоя хиротония, следовательно, тебе необходимо вступить в брак не позднее, чем через десять дней.
— Где же я найду такую девушку?
— Положись на волю Божью. Сходи на могилку к отцу, помолись там. Господь Сам все устроит. Ты только верь и молись. Иди, Алеша, иди!
Алексей с детства был приучен к послушанию, поэтому не стал спорить с батюшкой и, получив благословение, молча вышел из храма.
Утреннее солнышко и легкий, приятный ветерок мягко коснулись его лица.
Алексей вздохнул полной грудью и свернул на тропинку, ведущую к кладбищу.
Отец Георгий был похоронен напротив алтаря под простым деревянным крестом.
Алексей опустился на колени перед могилой и шепотом стал молиться.
На кладбище было тихо. Лишь ветки деревьев нашептывали колыбельную.
И вдруг среди этой мертвой тишины Алексей ясно услышал почти детский плач и рыдание. Он доносился из дальнего угла кладбища, где, как помнил Алексей, был похоронен восьмидесятилетний старичок.
Какая-то невидимая сила заставила Алексея подняться и пойти туда. Незамеченный никем, он быстро миновал кладбище и встал за деревьями, недалеко от могилы.
Возле свежего холмика безутешно рыдала девушка. Она была в длинном черном платье, черном кружевном платке, из под которого была видна длинная русая коса с черной шелковой лентой.
Алексей стоял как завороженный, сердцем понимая чувства девушки.
Недалеко от того места, где стоял юноша, шепотом переговаривались две женщины.
— Ах, Карповна, жаль Настеньку, ее с рождения дед Василий воспитывал. Дочка его согрешила, да при родах то и умерла. Вот и остались старый да малый.
— Что теперь с ней будет?
— Незнаю, но только думаю, что ничего хорошего.
— Что так?
— Сама посуди: девушка она странная, набожная очень. Дед ее с малолетства в затворе воспитывал. В школе первая ученица, а друзей нет. Сторонилась всех. А как в храм в воскресенье приходила, так и не узнать было. Расцветала, словно маков-цвет.
А поет как! Ты бы только слышала! Словно Ангел поет вместе с ней! И что теперь?… Отправят в интернат. Ей ведь еще и пятнадцати нет. Погибнет она там. Ее теперь только Чудо спасти может.
Настя, поднявшись с колен, последний раз приложилась к кресту, и медленно пошла по тропинке, ведущей в город.
Алексей, выбравшись из своего укрытия, быстрым шагом последовал за девушкой.
— Настенька, позвольте мне сказать Вам кое-что?
Девушка остановилась и обернулась к Алексею. Взгляд больших нежно-голубых глаз окончательно пленил юношу. Девушка немного помолчала, словно пытаясь что-то вспомнить и, наконец, сказала:
— Кто Вы? Мы знакомы? Мне кажется, что я Вас где-то видела.
— В храме. И еще я приходил к вашему дедушке с отцом Георгием незадолго до его кончины. Примите мои соболезнования.
— Благодарю Вас. Ты что-то хотел сказать?
Неожиданно для самой себя она перешла на «ты».
— Настя, выходите за меня замуж! Станьте моей матушкой! Чистоты Вашей девичьей я не трону, пока Вы сами этого не захотите.
— А если никогда не захочу?
— Это еще лучше! Будем жить как брат и сестра в чистоте.
Девушка улыбнулась, и, протянув маленькую нежную ручку, тихо сказала:
— Я согласна.
Служба в храме уже закончилась, и отец Серафим разговаривал с бабушками об уборке храма, когда дверь отворилась, и все увидели Алексея, ведущего за руку совсем еще юную девушку.
Приблизившись к батюшке, они оба отдали ему земной поклон.
— Что сие значит, Алеша?
— Благослови, отче, на брак нас!
Отец Серафим некоторое время стоял молча, что-то обдумывая. Затем спросил:
— Ты внучка Василия Кузьмича?
— Да, батюшка. Меня зовут Настя.
— Ну, что же, Анастасия, я обязан задать тебе несколько вопросов.
— Да, батюшка.
— Знаешь ли ты, что твой будущий супруг в скором времени будет рукоположен?
— Да, знаю.
— Знаешь ли ты, что, став матушкой, твоей обязанностью будет дом, хозяйство, воспитание детей. Тебе нельзя будет работать в миру. Вступив в брак, ты уже более не будешь принадлежать самой себе, но будешь делить с мужем все радости, нужды и беды. Готова ли ты к этому?
— Я готова разделить с Алешей все, что пошлет нам Господь.
— Что ты умеешь делать?
— Дедушка выучил меня церковному пению, церковно-славянскому языку, каждое утро мы вычитывали шестой и девятый час. Бисером и нитками вышиваю иконы. У меня на это было благословение отца Георгия. Умею шить, готовить, как и всякая девушка.
— Ну, что же. Я вижу, что из тебя выйдет достойная матушка.
Отец Серафим обернулся к стоящей рядом с ним бабушке и сказал:
— Ну, маменька, принеси нам икону, что ты в подарок для Алешеньки вышивала. Самое теперь время благословить его этой иконой.
— Правильно, сынок, говоришь, правильно, — ответила старушка, и бойко засеменила маленькими ножками в ризную.
Вскоре она возвратилась, бережно прижимая к груди завернутую в легкую ткань икону.
Отец Серафим развернул ее, и все увидели богато украшенную икону Божьей Матери «Семистрельная». Она была так хороша, что невозможно было отвести от нее взгляда.
Алексей и Анастасия встали на колени перед батюшкой. Благословив их, отец Серафим дал каждому приложиться к иконе и, отдавая ее Алексею, батюшка сказал:
— Хотели мы с маменькой на день Ангела ее подарить, но думаю будет лучше, если эта икона будет помогать вам обоим нести мученический венец. Обвенчаю я вас через три дня, а пока Настенька поживет это время в доме маменьки. Не гоже девице навыдани в доме одной жить. Ты согласна со мной, Настенька?
— Да, батюшка, согласна.
— Вот и прекрасно.
Алексей кротко попрощался с Настенькой, нежно поцеловав ее ручку. На том они и расстались, чтобы через три дня соединиться уже на веки.

Д О Ч К А

В храме шло крещение. Настя стояла у свечного ящика, наблюдая за отцом Серафимом. Голос его звучал как-то по-особенному, словно его словам вторили Ангелы.
Немного удивило Настю и то, что в храме кроме нее, восприемников и батюшки, никого не было. Лиц восприемников она не видела, так как они стояли лицом к алтарю.
Но вот крещение окончено. Отец Серафим, причастив ребенка, закрыл врата.
И тут произошло что-то непонятное. Один из восприемников, державший на руках младенца, вдруг обернулся к Насте и быстрым шагом направился к ней.
Настя не могла отвести взгляда от юноши, настолько он был хорош. На юноше были длинные, белоснежные одежды, распущенные, до плеч белокурые волосы, а взгляд его, словно проникал в самое сердце, заставляя его трепетать от радости.
Ангел, а это был он, подошел к Насте и протянул ей младенца.
— Вот, Анастасия, твоя дочь, люби и береги ее. А я всегда буду рядом с вами.
— Кто ты? И как зовут мою дочь?
— Александра. Я ее Ангел – Хранитель.
Настя с замиранием сердца приняла из рук Ангела девочку, прижала к себе и … проснулась.
Первый солнечный луч, скользнув по подушке, коснулся Настиного лица.
Настя села в постели и провела рукой по глазам, словно пытаясь понять, что с ней было:
— Так значит, это был только сон!? Всего лишь только сон. Как жаль… Как бы мне хотелось, чтобы это произошло на самом деле!
Литургия подходила к концу. В храме, несмотря на летнюю пору, народу было много. Прихожане, выслушав проповедь отца Серафима, прикладывались к кресту, но не торопились расходиться по своим делам, ожидая когда батюшка закроет врата. Настя стояла на правом клиросе, читая благодарственные молитвы для причастников. Голос её звучал чисто и мелодично. Алексей, вернувшийся на днях из монастыря в сане дьякона, стоял на противоположном клиросе, внимательно вслушиваясь в голос супруги. Смотрел и не мог насмотреться на свою жену.
В храме стояла почти полная тишина. И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучал крик женщины:
— Батюшка, помогите! Люди добрые…!
Пораженные этим криком, все разом оглянулись на дверь. Там стояла босоногая пожилая женщина, прижимая к груди небольшой свёрток.
Отец Серафим узнал её. Уже три года, как послушница их храма Кристина пыталась уговорить свою мать придти в храм на службу. Анна Сергеевна была ярой коммунисткой. Всю свою жизнь она, как хотела, распоряжалась своим тихим безответным мужем Николаем. Николая с самого детства был воспитан в глубокой вере и почитании Бога. И свою единственную дочь Кристину он, в тайне от жены, учил церковному пению, молитвам, псалтыри. Каждое воскресенье в течение 20 лет они оба придумывали разные предлоги, чтобы ещё засветло уйти из дома в храм.
Чувствуя приближение смерти, Николай призвал к себе отца Георгия, исповедался и причастился Христовых тайн. Затем, позвав к себе дочь, взял её за руку и, передав её отцу Георгию, сказал:
— Вот, батюшка, я передаю Вам свою дочь в послушание. Позаботьтесь о ней.
Через сутки Николай впал в беспамятство и спустя 12 часов отошёл к Богу.
Кристина, похоронив отца, несмотря на крики и протесты матери, ушла из дома в храм. Два с половиной года она прожила в церковной сторожке, смиренно неся все послушания. Это время было для неё самым счастливым. Но всё проходит. Наступило время испытаний.
Однажды поздно вечером недалеко от храма на ночлег остановился цыганский табор. Кристина в этот вечер, по своей привычке, читала в храме акафист Божьей Матери. Неожиданно в окно постучали. Кристина вздрогнула, но всё же взяла свечу и подошла. Там был молодой цыган.
— Вам кого?
— Мне бы батюшку…
— Уже ночь, его нет здесь.
— А где я могу найти его?
— Он сейчас дома.
— Вы не могли бы проводить меня к нему?
Что-то подсказывало Кристине, что выходить опасно, но, не вняв голосу рассудка, она отворила дверь и вышла на порог.
Что произошло в следующий момент, она так не смогла понять. Всё вокруг закружилось, а затем провалилось в темноту. Очнулась Кристина только утром, в лесу недалеко от храма. Голова сильно болела, и было какое-то странное чувство, словно у неё что-то отняли. Убедившись, что в храме всё в порядке, она решила не рассказывать батюшке о ночном происшествии.
Через месяц с Кристиной стали случаться обмороки, головокружения, она сильно ослабела. Ни на шутку встревоженный батюшка, вызвал врача. Диагноз ошеломил не только отца Георгия, но и саму Кристину:
— Поздравляю, дорогая, ты на втором месяце беременности.
Пришлось Кристине поведать батюшке о ночном госте.
— Ну, что же, на всё воля Божья, девочка. Женщина спасается чадородием. Носи, рожай, всем храмом воспитаем. Успокоенная таким наставлением, Кристина с радостью и любовью стала ожидать появления малыша.
Через четыре месяца судьбе было угодно свести Кристину с её ночным гостем. Увидев Кристину возле храма, молодой человек подошел к ней.
— Простите, вы не узнаёте меня?
— Почему же? Я узнала тебя. Ты тот самый ночной гость, обманом отнявший у меня честь.
Нотки упрёка, прозвучавшие в голосе девушки, застсвили юношу вздрогнуть. Краска стыда вдруг залила его лицо. От этого юноша стал похож на провинившегося малыша. Кристина, взглянув на него, невольно залюбовалась им, но, смутившись своих чувств, отвела взгляд. Юноша, заметив это, немного приободрился.
— Скажите, как вас зовут?
— Кристина.
— Как Вы узнали о том, что случилось той ночью? Я постарался сделать всё так, чтобы это не травмировало вас.
— Я действительно не догадывалась об этом, но четыре месяца назад вскрылись последствия твоего поступка.
— Я не понимаю …
— Я беременная! Я ношу твоего ребёнка!
… С этого дня жизнь молодого цыгана сильно изменилась. Артур оставил табор и, заручившись поддержкой и благословением отца Георгия, поселился в церковной сторожке. Вскоре после этого батюшка крестил его с именем Александр, а через два дня после этого Александр и Кристина обвенчались.
Венчание проходило при закрытых дверях храма в присутствии служащих и близких людей, так как была опасность нападения на храм представителей табора. После ухода из табора Александр не раз получал угрозы о физической расправе над ним. Но любовь к Кристине и искренняя, пламенная вера в Бога, давали ему силы и стойкость. Несмотря ни нс что, в день венчания молодые люди чувствовали себя на вершине счастья.
И всё же отец Георгий, опасаясь за их жизни, взял на себя смелость поселить молодых людей в своём доме. Он хорошо понимал всю ответственность этого шага, понимал, что подвергает огромной опасности не только себя, но и свою беременную матушку. А вскоре после этого произошла та страшная ночь, когда были убиты Александр и отец Георгий, матушка бесследно исчезла, а Кристина, получив тяжёлую травму головы, впала в кому.
…Анна Сергеевна стояла в дверях храма, бережно прижимая к груди маленький свёрток. Отец Серафим быстрым шагом направился к ней. Женщина, с полными отчаянья глазами, собрав последние силы, произнесла:
— Моя дочь умерла. Моя внучка умирает. Если спасёте её – уверую.
И она протянула батюшке свёрток.
Девочка умирала. Личико её было синеватого цвета, дыхание еле заметное, голосок тихим и слабым.
— Алексей, быстро готовь купель с холодной водой. Нельзя терять ни одной минуты.
Распоряжения отца Серафима были быстрыми, четкими, лаконичными. Всё что было нужно к крещению, было приготовлено в считанные минуты. Тогда батюшка подошёл к Марии и, протянув ей малышку, сказал:
— Кристина была твоей близкой подругой, тебе и быть крестной. Если умрёт, то будет тебе на том свете молитвенница.
— Не умрёт. И Анна Сергеевна уверует. Чудо случиться. Дайте ей имя Александра, батюшка!
— Быть по сему!
И чудо случилось. Когда малышку погрузили в купель и совершили над ней крещение, девочка внезапно разразилась таким оглушительным криком, что отец Серафим от неожиданности, едва не выронил её из рук.
Анна Сергеевна, услышав голос внучки, упала на колени перед распятием и заливаясь слезами, произнесла:
— Верую, Господи, верую!!!!
А отец Серафим повернувшись к прихожанам высоко поднял у себя над головой маленькую Александру и говорил:
— Кричи, кричи чадо громче, расскажи людям о чуде, которое совершил над тобой Господь.
Все присутствующие в храме, не скрывая своих слёз, радовались и дивились чуду.
Через неделю, приняв крещение, Анна Сергеевна навсегда покинула свой дом. Отец Серафим смог устроить её в один из монастырей Ярославской области. Маленькую Александру Анна Сергеевна отдала под опеку Алексею и Насте.
— Вы будете замечательными родителями и сумеете воспитать мою внучку верующей. Я оставляю её в надёжных руках.

ЭПИЛОГ

Вечерело. В деревне один за другим зажигались окна. То тут, то там слышался простуженный лай собак, веселые голоса ребятишек, затеявших лепить снежную бабу.
Изба Сафоновых стояла на самом краю деревни. Из окон их дома были видны далеко простирающиеся луга и поля.
Хозяин дома, крепкий, здоровый мужчина, с копной густых черных волос, отложил в сторону подшиваемый валенок, встал и медленно подошел к окну. Он любил смотреть на заснеженные поля и думать, вспоминая о прошлом, и мечтать о будущем.
За стенкой слышалось мирное потрескивание дров в печи, не злобное ворчание жены Акулины Николаевны.
«Наверное, опять кошку ругает…», — подумал Василий Сергеевич, и, прислонившись к холодному стеклу, стал всматриваться вдаль. Что-то было не так в этой заснеженной, мирно уснувшей картине. Было что-то такое, отчего сердце старика невольно сжималось и стонало. И только теперь он понял, что это было. По полю, утопая по самую грудь в снегу, шли старик и молодая женщина. Старик прокладывал дорогу своей спутнице, помогая ей идти. Женщина шла с трудом, переваливаясь с боку на бок.
Дед Василий, словно оцепенев, смотрел на поле. Затем побежал к двери, надел на ходу полушубок и крикнул оторопевшей жене:
— Мать, собирай на стол, у нас гости.
Акулина Николаевна, привыкшая беспрекословно подчиняться мужу, на этот раз была удивлена его поведением. Гостей они не ждали.
Три их сына уже выросли и разъехались по разным местам. Старший сын Алексей служил на границе. Средний сын Иван, закончив духовную семинарию, стал священником, и жил с женой и маленькой дочкой Викой в соседнем селе, где служил в местном храме. Сами старики всю свою жизнь с младенчества посещали храм Успения Божьей Матери, что находился в десяти км от их дома. Каждое воскресенье, в любую погоду шли они на службу, благодаря Бога за каждый прожитый день.
Когда Иван намекнул им, что годы у них уже не те, что могли бы ходить и в храм, где служит он, Василий Сергеевич мягко ответил:
— Пойми, сынок, дорога в храм для нас все равно, что крестный путь Спасителя. Мы прожили в этом храме всю жизнь, там я и умереть хочу.
Больше об этом они не говорили.
А четыре месяца назад в храме, где служил их сын, произошла старшая трагедия: был убит настоятель храма. Его беременная матушка исчезла. Случайные свидетели видели быстро отъезжающую от батюшкиного дома черную «Волгу». С того самого дня о матушке ничего не было известно.
Младший сын Сафоновых, Дмитрий, долгое время вел распутную жизнь, доставляя родителями большие неприятности и огорчения. Постоянные скандалы, драки, попойки очень сильно пошатнули здоровье Акулины Николаевны. Доктора стали опасаться за ее жизнь. Тогда Василий Сергеевич и попросил Ивана взять брата к себе напоруки. Иван согласился и взял Дмитрия в свой дом.
Очень долго не было от Дмитрия писем. «Обиделся, наверно, сердечный…», — думала мать.
Но через год Дмитрий вернулся. Но не один, а с молоденькой, совсем еще юной девушкой. Звали ее Люба, Любавушка, как ласково называл ее Дмитрий. Тихая, кроткая, с большими открытыми глазами василькового цвета, с длинной светло-русой косой. Не могли налюбоваться и нарадоваться на молодых старики. Вскоре после возвращения сыграли свадьбу, а через две недели после венчания Дмитрий был рукоположен в сан дьякона и получил место в самом дальнем и маленьком приходе епархии. Это обстоятельство ни чуть не огорчило, а наоборот, обрадовало Дмитрия. Он всегда мечтал о маленьком домике вдалеке от дорог и городов.
С тех пор прошло четыре месяца. Никто не навещал стариков, лишь через день приходили письма от Дмитрия, полные любви и нежности, и с известием о скором прибавлении в семействе.
Поэтому известие мужа: «У нас гости!» заставило Акулину Николаевну встрепенуться. Она подбежала к окну и увидела, как муж во всю погоняет запряженного Соколика навстречу двум путникам.
Спустя десять минут гости были уже в доме. Теперь Василий Сергеевич понял, почему женщина так странно передвигалась по полю: она была «в положении». Она была маленькая, хрупкая, ее большой округлый живот и сложенные на нем маленькие ручки, рождали в сердце Василия Сергеевича еще неведомое ему теплое чувство. Старичок, сопровождающий женщину, немного приди в себя, заговорил с поклоном:
— Благодарствуйте, люди добрые, спасли вы нас. Я то ничего, а вот спутница моя совсем замаялась. Думал, родит по дороге. Спасибо вам, огромное.
— Не за что еще нас благодарить. Ничего такого мы для вас еще не сделали. Раздевайтесь, проходите к столу, самовар сейчас поспеет. Мать, позаботься о барышне.
Акулина Николаевна помогла женщине раздеться, обмыла теплой водой опухшие от бремени и дорог ноги. Женщина с благодарностью приняла ее помощь.
Войдя в комнату и, увидев в красном углу иконы и зажженную лампадку, сердечно помолилась. Акулина Николаевна, заметив это, спросила:
— Верующие?
— Да, мы с дедушкой ходим по святым местам, ночуем в монастырях, в домах у добрых людей.
— И давно вы уже в дороге?
— Пятый месяц пошел.
— И не страшно в таком то положении? Судя по всему рожать скоро.
— Страшно. Но Господь бережет и нас с дедушкой, и деток моих.
Женщина осторожно коснулась рукой живота и, словно, извиняясь, добавила:
— Двое их там. А хожу я по свету не по своей воле. То ли Господь наказывает меня за грехи тяжкие, то ли бережет от чего-то страшного, только не помню я даже имени своего. Дедушка нашел меня в поле под Суздалем с пробитой головой. Десять дней одной ногой в могиле стояла. А когда пришла в себя, поняла, что не знаю о себе абсолютно ничего. Так и идем мы с дедушкой с тех пор туда, куда ведет Господь. Очнулась я в день памяти преподобномученицы Елизаветы, поэтому дедушка и дал мне это имя. Так я с этим именем и исповедываюсь в монастырях.
Василий Сергеевич и дедушка молча стояли рядом и слушали. Дед Ефим тихо вздыхал и качал головой.
Ночь тихо и незаметно опустилась на землю, погрузив все вокруг в тишину и покой. Заснули все и в доме Сафоновых.
И снится Елизавете сон. Стоит она в небольшом, но очень уютном деревенском храме. Служба еще не началась. В храме немного прохладно и темно. Лишь одна лампадка горит перед большой иконой Казанской Божьей Матери. И видит Елизавете в своей руке восковую свечу. Подходит к иконе, прикладывается к ней, зажигает свечу и, опустившись на колени, начинает молиться. Слова молитвы сами собой льются из ее сердца, слезы горячей струйкой орошают лицо.
И вдруг слышит она у себя за спиной тихий, ласковый голос:
— О чем ты так горько плачешь, дочь моя?
Елизавета, поднявшись с колен, оглядывается . Перед ней стоит священник с длинной черной бородой и густыми черными волосами. На нем подрясник и епитрахиль зеленого цвета.
— Кто Вы?
— Я твой крестный и духовный отец. Я пришел к тебе из Горних обителей, чтобы утешить и поддержать тебя.
О чем ты так горько плакала, о чем молила Заступницу нашу?
— Я не знаю ни своего имени, ни своей Родины. Мне страшно умереть, так и не узнав, кто я.
— Успокойся, дочь моя. Ты с честью выдержала испытание, посланное на твою долю. Путь твой подходит к концу.
Завтра утром надень свои самые лучшие одежды, те, что сшили для тебя в подарок монахини, и попроси Василия и Акулину отвести тебя в храм, в котором служит священником их сын. Прозрение твое наступит в тот момент, когда откроются Царские Врата. Встань в самом темном углу, укрыв себя черным плащом с капюшоном. Пусть никто не тревожит тебя, ибо многое тебе придется пережить и перестрадать, вновь окунувшись в ту страшную реальность, от которой тебя и детей твоих защищал Господь.
Ничего не бойся. Помни, что я всегда рядом с тобой.
Я и твой Ангел-Хранитель всегда охраняем тебя.
С этими словами он исчез, а Елизавета проснулась.
В комнате еще было темно, но на кухне уже слышалось тихое шарканье. Акулина Николаевна уже хлопотала у печки.
Старики очень удивились просьбе Елизаветы отвести ее в храм. Накануне вечером разговора об этом не было.
Но перечить не стали, заметив, что женщина находилась в состоянии радостного волнения. Поняв, что ночью произошло что-то особенное, все отправились немедленно в путь.
Уже идя по дороге, Елизавете казались знакомыми и лес, и речка, и старая поникшая ветла у колодца, и даже белая кошка, мирно спящая на крылечке.
С замиранием сердца подошла она к воротам храма.
Как и велел ей крестный, у ворот она сняла с себя верхнюю одежду, накинула черный монашеский плащ. Закрыла лицо капюшоном, чтобы никто не мог увидеть ее, и, предупредив стариков не беспокоить и не удивляться тому, что будет происходить, вошла внутрь.
Служба уже началась. Елизавета встала в самом темном углу у печки и, наконец, осмелилась поднять глаза на алтарь.
Это было подобно вспышке яркого света, от которого бежит тьма и нечисть. Тьма, окружавшая Елизавету все это время, отступила. В царских вратах, пред престолом Всевышнего служил …ее сын Алексей.
Она вспомнила все, и вновь пришлось ей пережить страшную ночь, когда на ее глазах бандитами был зверски убит ее муж, настоятель этого храма.
Он умирал у нее на руках, истекая кровью и прижимая к сердцу нательный крестик, сорванный с шеи убийцами.
Матушка уже не могла думать о своей жизни, ее охватило желание умереть вместе с ним, рядом с дорогим ей человеком. Она была готова к этому, но Господь распорядился иначе.
Свой земной путь она еще не завершила.
Один из бандитов, нанеся над ней окровавленный нож, вдруг замер, опустив глаза на ее живот.
— Ты в положении?
— Да.
— Я не убиваю детей. Это закон чести,- ответил бандит, и с
со страшной силой ударил кулаком по голове. Она ничего
не поняла, лишь почувствовала, как что-то сильно обожгло ей
лицо. Затем была яркая вспышка и в тот же миг ее
окутала густая, непроглядная тьма.
Да, ей снова пришлось пережить весь этот ужас. Теперь Елизавета понимала, для чего Господь лишил ее памяти. Своих душевных и физических сил у нее не хватило бы, чтобы не сойти с ума и выносить детей.
Немного успокоившись, Елизавета вновь подняла глаза на алтарь, но врата были уже закрыты. Совершалось таинство Евхаристии. Елизавета опустилась на колени и, глядя на образ Казанской Божьей Матери, той самой, что приснилась ей этой ночью, и перед которой она провела немало часов, молясь о сыне и муже, благодарила за свое спасение.
Закончилась служба. На солею к народу вышел настоятель храма отец Серафим. Прочитав проповедь, он немного помолчал, глядя на собравшихся прихожан, и сказал:
— В этот день, 19 ноября, мы в течение 20 лет праздновали День Ангела нашей любимой матушки Александры. Она была с нами с самого первого дня открытия храма. В лютые морозы она пела здесь, в полуразрушенном, не отапливаемом храме, согревая его своим дыханием и молитвой. Даже ее первенец Алексей родился здесь, в ризной комнате. Теперь он вырос, возмужал и сегодня я могу поздравить его с первой самостоятельной службой в сане иерея.
Все вы знаете, дорогие мои, что четыре месяца назад матушка Александра бесследно исчезла при страшных, трагических обстоятельствах.
Елизавета, а вернее, матушка Александра, почувствовав, что наступает решающая минута, осторожно стала пробираться к солее.
Подойдя вплотную, она встала около правого клироса, и стала ждать.
А тем временем, отец Серафим продолжал говорить:
— Мы не знаем, где сейчас наша дорогая матушка, но я верю, что рано или поздно Господь услышит наши молитвы, и мы вновь сможем увидеть и обнять ее.
В этот самый момент незнакомая женщина, укрытая от людских глаз черным плащом, неожиданно подошла к солее и, остановив батюшку, спросила:
— Вы искренно верите в то, о чем говорите?
Отец Серафим был растерян. Никто не мог позволить себе так бесцеремонно остановить его. Но было в голосе этой женщины что-то такое властное и, в тоже время, до боли знакомое, что батюшка взволнованно ответил:
— Да, искренне верю!
То, что произошло в следующий момент, было похоже на сказку или на сон.
Женщина опустилась на колени перед батюшкой и сказала:
— По вере вашей — да будет Вам! Благословите, отче!
Сказав это, она поднялась с колен и откинула с головы покров…
…До самого позднего вечера в этот день гулял по деревне народ, радуясь, и благодаря Бога за чудесное возвращение матушки Александры.
А матушка тихо и смиренно сидела во главе общего стола, с нежностью прижимая к себе маленькую внучку Александру, родившуюся вскоре после трагедии. Сын и невестка сидели рядом с ней и, боясь снова потерять ее, держали за руку.
Через неделю матушка Александра благополучно разрешилась от бремени « королевскими близнецами» — мальчиком и девочкой, которых назвали Иван и Мария.

Добавить комментарий

Странница

Невесомой, неслышной, беззвучной
Бродит где-то Любовь по дороге.
Кто ее, как подарок, получит?
Кто ее пожалеет немного?

Кто узнает ее без упрека
И служить ей бестрепетно будет?
Кто с ней счастье узнает до срока
И потом никогда не осудит?

Чье дыханье ее угадает?
Чьи глаза разглядят незнакомку,
Что не просит и не гадает,
И не тащит куда-то котомку?

Но скользит она легкой походкой,
Не оставит следа и не спросит,
Не красавица и не уродка:
У нее золотистые косы

И огромные синие очи.
Только платье ее голубое
Не темнеет от пыли,
……………………….и ночью
Промелькнет,
……………………поманив за собою.

20.04.96

Добавить комментарий

Странница

И снова плохой сон. Сколько можно… Она уже забыла, когда в последний раз просто спала, не просыпаясь по несколько раз за ночь от собственного крика, вырывающегося из пересохшего горла. Сколько можно… В который раз задавала она себе этот вопрос и в который раз не находя ответа, засыпала, снова проваливаясь в липкий кошмар сновидений. Вот, наконец, она проснулась. Встала, умылась, подошла к зеркалу, взяла гребень и начала расчесывать спутавшиеся после сна волосы. Черная струя вырвалась из-под гребня, скатилась по гладкой коже шеи и упала на плечо. Поймав, наконец, непослушную прядь и справившись с копной черных, как смола волос, она собрала их в хвост. «Боже мой, как долго это еще будет продолжаться, сколько я еще смогу выдержать»,- пронеслось в голове. Уже много лет по ночам мучили ее эти кошмары, не давали усталости стечь с изнуренного за день тела. Стоило ей опустить голову на подушку, как все начиналось заново. И снова они, все те же… люди, лица, крики, стоны. Они мучили ее, разрывали на части, глаза застилала кровавая пелена, спутавшиеся волосы, вокруг было душно, невозможно сделать вдох, грудь сжимали невидимые тиски. Все кружилось, вращалось, стонало, временами пело, но так заунывно и щемяще, что невозможно было стерпеть. И вот вся эта вакханалия постепенно набирала обороты, увеличивала скорость, и Ее засасывало в самый центр этого водоворота. Она боролась, не поддавалась течению, но Ее хватали, удерживали и тянули в самый центр воронки. Безысходность накрывала с головой, и тут истошный крик вырывал Ее из этого кошмара – Ее крик. Так продолжалось каждую ночь уже целую вечность.
Она вышла на крыльцо, села на порожек и запрокинула голову. Вот оно – тишина, покой, безмятежность. Ночное небо всегда влекло Ее к себе, но как, как ОНА могла попасть туда? В нем, таком далеком и таком холодном, было что-то родное ее сердцу, что-то безмолвно зовущее… Там были они. Они все: ее родители, столь горячо Ею любимые, братья, сестры, сыновья, друзья, знакомые и просто однажды встретившиеся на пути люди. Она это знала. Помнила, как однажды сама проводила всех их туда. Помнила, тишину, наступившую после… пустоту, а потом кошмары. Да, именно тогда они и начались. Тогда, вечность назад.
Она встала, вышла во двор, прошлась босиком по молодой траве, уже успевшей собрать росу. Остановилась, попыталась что-то вспомнить… болезненно защемило в груди.
Пошла вперед, к горизонту. Она знала, именно там должно было встать солнце, именно там покажутся и поползут по земле первые его лучи. Именно там будут они…
Вокруг было тихо, темно и как-то покойно: ни звука, ни движения, ни всполоха. Ей было это знакомо. Это поселилось в Ее душе уже очень давно, Она почти смирилась, но привыкнуть к этому не сможет никогда.
Пора собираться.
Она медленно вернулась в дом, прибрала после сна кровать, положила на место гребень. Подошла к зеркалу, распустила волосы. Черная, как вороново крыло лавина сошла, остановившись совсем немного не дойдя до талии. Она подошла к стулу и взяла аккуратно уложенную мантию черного сукна. Одела и, кинув последний взгляд на зеркало, пошла к двери.У самого порога, остановившись на мгновение, Она взяла косу.
Пора.

0 комментариев

Добавить комментарий

Странница

Через стальную проволоку
Губы не смеют. В сторону.
Губы немеют стонами.
Холодно.

Милая, разве дома я?
Дольная доля дымчата.
В кожаном сердце новая
Дырочка.

Мне бы пушистой девочкой
С ленточками и косами.
Милая, плакать не о чем.
Взрослые.

Хочешь, могу попробовать
Ласковой и прирученной.
Только босой и впроголодь
Лучше мне.

С именем иль без имени
Горенкой-птицей синею
Ты вечерами зимними
Жди меня.

Жди. Что со мною станется?
Встретимся и расстанемся.
Видно, всю жизнь скитаться мне
Странницей

С песнями и гитарою,
С тёртой сумой поношенной,
Штопая сердце старое
Кожаным.

0 комментариев

Добавить комментарий

Странница

В космической дали немало тысяч лет
Мятежная душа неутомимо бродит.
Какого племени она? Какого рода?
Откуда в страннице её незримый свет?
Откуда силы в ней, её запас тепла?
Откуда память в ней на голоса и лица?
Тому, что быть могло, уж никогда не сбыться,
Но нет отчаянья, нет горечи и зла.
Она в пути нелёгком лишь себе верна –
Пристанище любви и состраданья ищет,
А потому и скарба нет у бедной нищей,
А потому удел – она всегда одна.
Так мало надобно, что, вроде бы, – беда,
Когда случайный шаг, и повезёт в дороге,
Так много надобно, что пристально и строго
Находку рассмотреть не стоит ей труда.
Кочует сирота, блаженная душа,
Она жива пока – печалится, смеётся,
Сама лишь ведает, как это ей даётся –
Одной в пустом пространстве всё-таки дышать.

0 комментариев

Добавить комментарий

Странница

В космической дали немало тысяч лет
Мятежная душа неутомимо бродит.
Какого племени она? Какого рода?
Откуда в страннице её незримый свет?
Откуда силы в ней, её запас тепла?
Откуда память в ней на голоса и лица?
Тому, что быть могло, уж никогда не сбыться,
Но нет отчаянья, нет горечи и зла.
Она в пути нелёгком лишь себе верна –
Пристанище любви и состраданья ищет,
А потому и скарба нет у бедной нищей,
А потому удел – она всегда одна.
Так мало надобно, что, вроде бы, – беда,
Когда случайный шаг, и повезёт в дороге,
Так много надобно, что пристально и строго
Находку рассмотреть не стоит ей труда.
Кочует сирота, блаженная душа,
Она жива пока – печалится, смеётся,
Сама лишь ведает, как это ей даётся –
Одной в пустом пространстве всё-таки дышать.

Добавить комментарий

Странница

Странница.

Наверное, такое бывает у каждого хотя бы раз в жизни. Состояние, когда не знаешь, что делать, о чем думать, кому сказать, куда смотреть и много других вещей. Состояние, когда в голове нет ни одной мысли или их настолько много, что не знаешь за какую ухва¬титься. И в такой момент остается только одно – идти по дороге, не понимая и не осозна¬вая ничего.
Это сейчас и делала девушка. Как она выглядела? Так же как все и как никто. Про¬стая и сложная, серая и яркая, невзрачная и запоминающаяся. Если бы вы спросили, как ее зовут, она бы вам ничего не ответила. Потому что она бы не вспомнила свое имя, так же как и возраст, телефон и адрес. Просто девушка.
Мысли девушки были запутаны, как лабиринт Минотавра. Она хотела плакать и сме¬яться, хотела кричать и молчать, бежать и стоять, мстить и прощать. Все было слишком сложно.
Как можно понять других, не понимая себя? Как можно просить любить себя, не умея самой? Как можно мстить, боясь ответственности? Как можно ненавидеть, оставаясь неспособной на сильные чувства?
Девушка медленно шла по парку. Зеленая трава казалась ей фиолетовой, синее небо – желтым, играющие дети – злобными чертятами, проходящий мимо красавчик – старым уродом. Все встало с ног на голову, мир перевернулся и не хотел возвращаться обратно.
Она была сумасшедшей, спросите вы? Нет, будет мой ответ. У нее были галлюцина¬ции? Нет. Ее бросили? Предали? Унизили? Нет. Она была пьяна? Под кайфом? На таблет¬ках? Нет. Ей было плохо? Нет. Ей было не плохо и не хорошо. Ей было все равно. Потому что она не понимала.
Она смотрела по сторонам, не замечая движения, смотрела в землю, не видя идущих навстречу, смотрела в небо, мечтая о дожде. Странная девушка со странными мыслями и желаниями – Странница.
Девушка понимала, что не сможет брести просто так вечно, что когда-нибудь при¬дется остановиться, но ей этого очень не хотелось. Не хотелось возвращаться к тому, что было, к тому, что есть, и к тому, что обязательно будет. Хотелось уйти, бросив все. Но всегда есть какое-нибудь «но», как это ни банально. Ее «но» заключалось в нехватке сме¬лости. Смелости перейти черту, после которой нет возврата.
Девушка шла, жалея себя, думая о том, как она несчастна, и понимая, как она беспо¬мощна. Она ясно осознавала, что никогда не сделает ничего выдающегося и не примерит лавровый венок славы. Это было так очевидно, что, чем яснее это становилось, тем больше не хотелось оставаться в тени.
Внезапный сигнал автомобиля заставил ее оглянуться. Девушка заметила, что стоит на мосту. Подойдя к перилам, она посмотрела на воду. Та была на удивление гладкая и спокойная, практически прозрачная и такая понятная. Девушка немного подумала и залез¬ла на перила. Прохожие смотрели на нее: кто-то с испугом, кто-то с интересом, кто-то с безразличием. «У этой воды нет вопросов и сомнений, она просто течет. Может, и мне бу¬дет подарена хоть капля ее гармонии?» – подумала Странница и, закрыв глаза, прыгнула.

Когда она открыла глаза, то увидела не голубую толщу воды, не преломленный свет солнца и не дно реки. Окружающий пейзаж напоминал картины Дали, которые ей так нравились. Изумрудно-зеленый луг переходил в темный мрачный лес, кое-где были ямы, как от взрывов, справа – фонтан в виде тюльпана. Он стоял, непостижимым образом опи¬раясь лишь на один угол основания. Ямы были наполнены темной жидкостью, напоми¬навшей нефть. Солнца над головой не было, но, тем не менее, было светло. Кругом стояла абсолютная тишина.
Странница сидела на зеленой траве, вертя головой и оглядывая пейзаж, как вдруг слева раздалось тихое покашливание. И в этот момент включился звук, воздух сразу же наполнился стрекотом, шорохами, неясным бормотанием, тихим шелестом и далеким гу¬лом.

Я снова вежливо покашляла. Странница, наконец-то, обернулась в мою сторону.
– Ну, и долго ты будешь вертеть головой туда-сюда? – поинтересовалась я.
– Секунду назад вас тут не было, – пробормотала она, с некоторым испугом глядя на меня.
– Какая разница была я или нет секунду назад? Глав¬ное, что я есть всегда.
– А кто вы? И где я?
Я вздохнула и села рядом с ней.
– Для начала прекращай строить из себя вежливую девочку и обращаться ко мне на «вы». Все-таки, как никак, не чужие друг другу, – сказала я.
Она неуверенно кивнула.
– Ну, тогда переходим к твоим вопросам, – проговорила я. – Пожалуй, начнем со второго. Ты в своем внутреннем мире. А что касается меня, то я – это ты. Вот и все.
Странница посмотрела на меня, как на сумасшедшую.
– Ага. Значит, не верим? – поинтересовалась я.
Она кивнула. Я зевнула, даже не потрудившись прикрыть рот рукой.
– Ладно. Похоже, придется идти длинным путем подробных объяснений. Ну, почему нельзя сразу же поверить и с помощью небольших мысленных усилий самой все понять? – вздохнула я и еще раз зевнула. – Как я уже сказала, ты в своем внутреннем мире, который, конечно же, должен быть богатым и красочным, но у тебя с этим некоторый перебор.
– Все это напоминает картины Дали, – вставила Странница.
– Надо же, здравая мысль. Браво, браво, – усмехнулась я. – А то мне уже начало ка¬заться, что ты не умеешь ничего, кроме как делать удивленное лицо и кивать.
Странница нахмурилась.
– Ладно, не принимай близко к сердцу, – пробормотала я. – Ты слишком долго смот¬рела на произведения Дали, поэтому неудивительно, что это место выглядит в чем-то по¬хоже. Ты сама его таким нарисовала, так что не возмущайся. Все дело в тебе, а не в каком-нибудь ненормальном ландшафтном дизайнере с плохим вкусом, как можно подумать на первый взгляд.
– А тебе не кажется, что уже хватит меня оскорблять? – гневно посмотрела на меня Странница.
– Я тебя еще не оскорбляю, – протянула я. – Если бы я начала непристойно выра¬жаться, задевая твое человеческое достоинство и честь и попутно вспоминая всех твоих родственников, у тебя бы уши в трубочку свернулись. А так как твои слуховые аппараты в полном порядке, то отсюда следует, что я ни коим образом не задеваю твои чувства, – я лучезарно улыбнулась.
Странница задохнулась от гнева и уже открыла рот, чтобы высказать все, что она обо мне думает, когда я предостерегающе подняла руку и произнесла:
– Хорошенько подумай прежде, чем говорить. Как можно тщательней выбирай вы¬ражения.
– С чего это вдруг? – зло бросила она.
– Одно неосторожное слово и твоя психика будет серьезно повреждена, – веско ска¬зала я.
– Уж не ты ли ее повредишь? – хмыкнула Странница.
– Нет, не я, а ты, – ответила я и, встретив ее удивленный взгляд, продолжила. – Не забывай, что мы в твоем мире, и любая твоя фраза, любая бредовая идея, любая невероят¬ная мечта и несбыточная надежда оседает здесь, меняя пейзаж непредсказуемым образом. Меняя тебя и твое подсознание. И твое восприятие мира.

Между нами пронеслась волна мыльных пузырей. Некоторые были прозрачными, другие переливались всеми цветами радуги, еще одни были такими плотными, что похо¬дили скорее на цветные елочные шарики, чем на мыльные пузыри. Странница попыталась поймать парочку из них, но они лопались, едва она прикасалась к ним рукой.
– Я бы на твоем месте этого не делала, – сказала я, внимательно глядя на нее.
– Почему? – Странница продолжала ловить пузыри.
– Потому что ты нагло отнимаешь мой хлеб, – ответила я, подтягивая колени к под¬бородку и обхватывая их руками.
– Если раньше я тебя хоть немного понимала, то теперь твои слова – какая-то не поддающаяся моей логике загадка, – раздраженно сказала она.
– Ты сама разрушаешь свои Мечты, хотя этим должна заниматься я, – проговорила я, следя за ее реакцией.
Реакция была что надо. Она тотчас отдернула руку и испуганно отодвинулась от не¬прекращающейся вереницы маленьких мыльных пузатиков.
– Ты хочешь сказать, что… – начала она.
– Я не хочу сказать, я говорю, – перебила я Странницу. – Эти мыльные пузыри не что иное, как твои Мечты. И ты сама только что разрушила примерно десять из них, чем значительно облегчила мою работу. Наверно, за это стоит сказать «спасибо», но все-таки это была моя работа, – я нахмурилась.
Странница готово была расплакаться. И почему-то я подозревала, что ее слезы были бы вызваны не стыдом за то, что она лишила меня заработка. Скорее всего, она стала бы со¬крушаться над своими разбитыми (хотя, в случае с пузырями, больше подойдет слово «лопнувшими») Мечтами.
– Конечно, я сомневаюсь, что там было что-то стоящее, – решила я подсластить пи¬люлю. – Но всякая ерунда типа «полета на луну без ракеты и скафандра» больше не будет тебя беспокоить.
Это мало помогло. Слезы выступили на глазах Странницы.
– Как ты можешь так говорить? – всхлипнула она. – Это же были мои Мечты.
– Вот именно, были, – сказала я. – Ты даже не представляешь, сколько их тут летало во время твоего переходного возраста. И все были из области вечной любви, свадьбы и смерти в один день. Это был какой-то кошмар, – фыркнула я.
– Так это ты разбивала их? – она пристально посмотрела на меня.
– Ага, – кивнула я. – А разве они были тебе нужны? – Странница даже не успела от¬крыть рот, как я продолжила. – Ах, да, да, да. Это же были твои мечты. Пойми, я не про¬тив, чтобы ты мечтала о веселой жизни, интересной работе, выдающемся открытии, но доставание звезды, авантюра в Амазонии и побежка в купальнике по Северному полюсу, по-моему, перебор.
Странница удивленно подняла брови.
– Да, и такое было, – сказала я, – пока долг не призвал меня выполнить свои обязан¬ности. Если бы я оставила все как есть, то сейчас тебя или переваривала бы анаконда, или белые медведи лицезрели бы твою замерзшую задницу, которая весело бежит по снежным просторам.
– Весьма красочно и доходчиво.
– Стараюсь.
– Кстати, – встрепенулась Странница, – еще один вопрос подвешен в воздухе и ждет объяснения.
Я склонила голову на бок, заинтересованно глядя на нее и пытаясь припомнить на какой же ее дурацкий вопрос я еще не ответила.
– Ты, – сказала Странница, поняв, что этот бой со своей памятью я проигра¬ла.
– А что я?
– Ты сказала, что являешься мной, – напомнила она.
– А, вот ты о чем, – протянула я. – И что же именно тебе не понятно?
– Как ты можешь быть мной? Ты же совсем на меня не похожа.
– Тебе знакомо понятие «внутренней красоты»? – ехидно спросила я.
– Красоты ли? – скептически подняла она бровь.
– Ну, ладно, пусть ноги не так длинны, как у модели, и я не так стройна, как хотелось бы, но это не делает меня Квазимодо.
– Дело не в фигуре, – отмахнулась Странница. – Просто… Ты огненно-рыжая.
– Зато заметная.
– И глаза у тебя какие-то зелено-каре-синие.
– Ну, с кем не бывает.
– И губы пухлые.
– Мужчинам такие нравятся.
– Но почему так? Почему фигура моя, а лицо нет? Разве мы не должны быть похожи, как близнецы? – ее мозг не мог уловить этой шутки.
– Ну, касательно наших различий… – я замолчала.
Странница напряженно смотрела на меня.
– Ну? Что? – не выдержала она через минуту.
– Не знаю, – я пожала плечами.
– Что? – у нее был такой вид, будто ее только что окатили ледяной водой.
– Не знаю, – повторила я. – Вполне возможно, что ты придумала меня такой. Я – та¬кое же твое творение, как и мир вокруг. Но так же может быть, что я – воплощение тебя со всеми достоинствами и недостатками. Я много думала над этим и больше склоняюсь ко второй версии.
– Не поняла. Значит, я – всего лишь серое отражение тебя?
– Нет, – покачала я головой. – Это я являюсь отражением твоей сущности, я – твое отражение, а не наоборот.
– Тогда почему лица не похожи? – не отставала Странница.
– Я откуда знаю? – хмыкнула я. – Спроси лучше у природы, или генов, или повы¬шенного радиационного фона и загрязненной атмосферы.
– Очень реальный совет, – фыркнула она. – И все-таки ты могла бы пояснить..?
– Да сколько можно? – раздраженно перебила ее я. – Если я скажу, что, по Фрейду, я – это бессознательное «Оно», вытесненное сознательным «Я» и «сверх-Я». Или какая-ни¬будь «самость» по Юнгу. Так будет понятней?
– Намного.
– Я удивляюсь, как ты любишь загонять саму себя в рамки каких-то устойчивых по¬нятий и потом не сметь перешагнуть за них, – я покачала головой.
– Издержки воспитания и времени.
– Еще добавь, что с таким восприятием тебе легче жить, – хмыкнула я.
Странница вполне серьезно кивнула. Я недоверчиво посмотрела на нее. Она для вер¬ности кивнула еще раз.
– Отлично, – я прикрыла глаза рукой. – Видеть перед собой множество возможно¬стей и не пользоваться ни одной, потому что они не укладываются в схему. Глупо.
– Возможно, но такова моя жизнь, – вздохнула Странница.
– Минуточку, – я убрала руку с глаз и придвинулась к ней ближе. – Не твоя жизнь, а наша.
– Но помнится, когда речь шла о Мечтах, они были моими. И ты против этого не возражала.
– Ну, – протянула я. – Мои Мечты носят, мягко говоря, несколько иной характер.
– Какой же? – сразу же заинтересовалась она.
– Они являются издержками твоего… хм… сексуального воспитания, – проговорила я.
Странница окаменела.
– Я, конечно, могу рассказать поподробней… – начала я, ехидно улыбаясь.
– Закрыли тему, – оборвала она меня.
Я улыбнулась шире. Пару минут мы сидели молча. Мое первое «Я» с умным видом обдумывало полученные сведения.
– Пошли-ка, прогуляемся, – произнесла я, вставая.
– Куда? – спросила она рассеянно.
– Глупый вопрос, – ответила я и несильно похлопала ее по щекам. – Не уходи в нир¬вану.
Она поморгала, приходя в себя, и встала.
– Начнем знакомство с твоей собственной интерпретацией картин Дали, – сказала я и пошла по лугу.

Мимо пронеслась очередная волна мыльных пузырей. На этот раз Странница не предпринимала попытки поймать их. Напротив, она обходила их, стараясь не задеть. Слева мрачный лес издавал неясное бормотание, странный гул и зловещий шелест. Неудивительно, что он привлек внимание Странницы.
— Насколько я помню, Дали не был склонен рисовать такие заросли, — сказала она, кивая в сторону леса.
Да, именно заросли, густые, темные и непроходимые – вот подходящее определение для глухой стены переплетающихся деревьев.
— Посмотрим поближе? – предложила я.
Странница согласно кивнула. Мы повернули и пошли к лесу, обходя попадающиеся на пути ямы с черной тягучей жидкостью, которая не слишком приятно булькала.
— Только не говори мне, что это отражение моей детской неосознанной мечты быть каким-нибудь нефтяником, — указала она на одну такую яму, в которую, кстати, чуть не наступила.
— Можешь не волноваться, — успокоила ее я. – Это всего лишь твоя Ненависть.
— Моя что? – переспросила она, останавливаясь.
— Я бы не стояла к ним так близко. Это темная штука иногда так закипает, что выплескивается, — небрежно заметила я, с улыбкой наблюдая, как она отбегает на безопасное расстояние.
— Ничего страшного, — сказала я, продолжая путь, — всего лишь лужицы Ненависти. Кстати, они не такие большие, как кажется. Самая глубокая сантиметров пятнадцать.
— И это что-то значит? – Странница старалась держаться ближе ко мне.
— Только то, что ты не способна ненавидеть. У некоторых эта штука разливается реками, оставляя лишь небольшие островки суши. У тебя же всего пара луж, а ты уже поднимаешь панику.
— Я не поднимаю панику, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала.
— Весьма веское опровержение, — усмехнулась я. – Могла бы придумать что-нибудь пооригинальней.
Она промолчала.
— Неужели ничего не хочешь возразить? – я вопросительно посмотрела на нее и сама чуть не наступила в лужицу бурлящей Ненависти.
Она промолчала во второй раз.
— Неужели ни одного ехидного замечания? Ни одной колкости? Ни одной саркастичной фразы? – продолжила я, обойдя лужу.
Она опять промолчала.
— Ну, как хочешь, — пожала я плечами.
— Откуда она берется?
— Кто? – не поняла я.
— Моя Ненависть, — Странница остановилась перед лужей.
— Да мало ли откуда, — я тоже затормозила и встала рядом. – Грубо ответили, косо посмотрели, неудачно подшутили… Здесь может быть миллион вариантов.
— Не очень хорошо начинать ненавидеть из-за какой-то мелочи, — проговорила она. – Эти лужи здесь лишние.
— Ну да. Они мало украшают здешний пейзаж, но, повторяюсь, судя по их глубине, ты абсолютно не умеешь ненавидеть, — заметила я.
Мы некоторое время молча смотрели на тихо кипящую Ненависть. Она была черной, как нефть, тягучей, как мед, и, наверняка, вкусной, как подошвы ботинок. Хотя, что еще ожидать от Ненависти, разрушающей жизнь. Люди иногда без причины придумывают ее, искажая свой внутренний мир и лишая таких, как я, нормального места жительства. Я бы сказала: «Ни себе, ни людям», – но меня вряд ли можно считать человеком в полном смысле этого слова.
– Кажется, я что-то вижу, – я схватила Странницу за руку.
– Что? – она стала внимательней вглядываться в черную жидкость.
– Вот, вот, это становится четче, – выдохнула я, сжимая ее пальцы.
– Что? – она наклонилась ближе.
– Слова, – я прищурилась. – Да, да, слова. Я уже могу прочитать.
– Ну! – поторопила Странница.
– Хватит уже стоять и смотреть на меня, как две курицы. Все равно ничего не увиди¬те. Подпись Ненависть, – хихикнула я.
– Я думала, ты и правда что-то увидела.
– Тебя в очередной раз развели, – усмехнулась я.
– Пошли уже, – бросила она и зашагала к лесу.
– Можно подумать, это я тут стояла и пыталась понять первопричину и историю по¬явления Ненависти, – фыркнула я.

Я пошла следом и через пару шагов догнала ее. Странница обиженно молчала.
– Расслабься, – я хлопнула ее по плечу.
– Так что же это за живописная растительность? – спросила она, останавливаясь пе¬ред плотной стеной деревьев.
– Это твои Страхи, – зловеще сказала я.
Она зевнула.
– Какая наглость, – заметила я.
– И что же за страхи? – проигнорировала она мою фразу.
– Детские, взрослые, юношеские, осознанные и нет, фантастические и вполне реаль¬ные, – теперь зевнула я.
– Ага.
– Если тебе интересно, то все твои ночные кошмары, комплексы, пьяные заморочки и образы в темноте приходят отсюда, – продолжила я. – И еще, я бы посоветовала тебе смотреть поменьше триллеров. Не очень приятно, когда после очередного киносеанса от¬сюда выбегает какой-нибудь маньяк с топором или кукла-убийца.
– Как выбегает? – поинтересовалась Странница.
– Очень быстро, – ответила я, – и с вполне очевидными намерениями.
– В смысле оттуда может кто-нибудь выскочить?
– Обычно там все спокойно, если все эти зловещие бормотания, шелесты, шорохи и гулы можно считать спокойными, но в периоды эмоциональной нестабильности на почве просмотра ужастика всякое бывает. Ладно, пошли дальше, здесь есть еще парочка вещей намного больше достойных внимания, чем этот милый лес.
Я развернулась и зашагала в противоположную от леса сторону. Через пару секунд Странница догнала меня и спросила:
– А почему именно лес? Это же такое банальное сравнение.
– А вот это надо спросить у тебя, – сказала я, глядя на нее. – Это ты так представля¬ешь свой Страх, а не я, это порождение твоей, как мне теперь кажется, не вполне здоровой фантазии.
Странница обиженно фыркнула.
– А еще ты слишком обидчива, – тут же сказала я. – Ты слишком остро на все реаги¬руешь.
– Просто ты все время меня критикуешь, – проговорила она, останавливаясь, чтобы пропустить очередную волну пузырей.
– А так как я – это ты, следовательно, ты сама себя критикуешь, – заключила я, мно¬гозначительно глядя на нее.
Пузыри пролетели мимо и унеслись в небо, подгоняемые ветром. Этот же самый ве¬тер растрепал наши волосы. И этот ветер мне не понравился. Он означал, что у нас не так уж много времени, гораздо меньше, чем мне хотелось бы. Жизнь так несправедлива. Но не в моих силах остановить время, поэтому придется подстраиваться под обстоятельства.
Странница не обратила на ветер внимания. Ну, еще бы. Она не жила в этом месте всю жизнь и не могла понять значение этого ветра. А я не стала объяснять, я просто пошла дальше.

Пейзаж не менялся: все тот же зеленый луг, мягко перетекающий в лес и кое-где изъеденный лужицами Ненависти, все формы сглажены, небо без солнца и луны. Фонтан, стоящий на одном угле, остался позади, но вокруг были не менее странные сооружения. Гибрид арфы и флейты, наполовину погрузившийся в землю, что-то напоминавшее ог¬ромную зубную щетку, обвитую плюющем, машина «Победа» с колесами, прикрученны¬ми к крыше, и упирающаяся бампером в пушистую пепельницу в виде кролика. Вот малая толика того, что можно было видеть, остальные вещи просто не поддавались описанию. Пожалуй, тут не хватало только испарившегося черепа, содомизирующего рояль на коде.
Вдруг рядом с «Победой» мелькнула чья-то тень. Присмотревшись, я узнала это ми¬лое создание.
– А вот и твоя Удача, – дернула я Странницу за рукав.
– Где? – она оторвалась от созерцания торчащей из земли розетки.
Я указала на сгорбленную, хромую, страдающую косоглазием старуху, осторожно выглядывающую из-за машины. Одета она была в потрепанные вещи, которые пахли да¬леко не розами. Во рту у нее осталось зубов пять, причем лишиться последних трех ей помогла я. Конечно, мало выдающегося, но это того стоило.
Удача заметила, что мы заметили ее, и вышла из своего укрытия. Даже не вышла, а выпрыгнула и подбежала к Страннице.
– Неудачница! – крикнула она ей в лицо.
Странница застыла, не зная, что сказать.
– Растратила мою молодость попусту! Это из-за тебя я состарилась раньше времени. Из-за тебя я разваливаюсь, как какой-то антиквариат. Ты раздаривала меня направо и на¬лево, не думая о последствиях. Неудачница!
Высказав все свое недовольство (которое оказалось на удивление коротким) и вы¬плеснув всю свою ярость (которая оказалась чуть теплой), Удача быстро похромала в сто¬рону огромного сухаря, увешенного гирляндами.
– Да-а, – протянула Странница. – Неудивительно, что мне не везет в азартные игры.
Я хихикнула.
– А как она могла состариться из-за меня? – поинтересовалась Странница.
– Так же, как я сойду с ума от твоих вопросов, – хмыкнула я и продолжила прерван¬ный путь.
– Эй!
– Неужели ты действительно хочешь знать, почему старушка так сердита на тебя? – я вопросительно посмотрела на нее.
Она кивнула.
– Ты слишком часто желала удачи другим. И с каждым твоим пожеланием она становилась старее. В итоге у нее не осталось сил на тебя, а ты продол¬жаешь все так же беззаботно раздаривать ее окружающим.
Странница застыла на месте, переваривая услышанное.
– Не бери в голову, – я взяла ее под руку и потащила дальше.
– Но…
– Пока ты не сказала очередную глупость, хотелось бы добавить, что Удача все несколько преувеличила.
Краем глаза я заметила, что Странница с надеждой посмотрела на меня. Наверное, хотела услышать какие-нибудь слова поддержки или что там обычно говорят в такие мо¬менты, но:
– Конечно, ты виновата, что она выглядит не самым лучшим образом, – ехидно про¬говорила я. – Но ведь Удача до сих пор жива, хотя с твоей щедростью, по идее, уже давно должна была отправиться в лучший мир.
– Не понимаю.
– Кто бы сомневался, – хмыкнула я. – Твои друзья, или не друзья, не знаю точно, тоже время от времени желают тебе удачи, за счет этого «милая» дама держится. Пару лет воздержишься от искренних пожеланий, и, глядишь, она придет в более симпатичную форму. Хотя зубы, выбитые мной, это ей вряд ли вернет.
– Так просто?
– Ну да, – кивнула я. – Я же сказала, не бери в голову.

Мы шли дальше. Странница с интересом разглядывала странные порождения ее фан¬тазии. У одних она задерживалась, другие окидывала быстрым взглядом. В общем, вела себя так, будто находилась на выставке, а не в своем внутреннем мире. Тут ей на глаза по¬палась клетка, которая стояла между странным деревом из железа и не менее странным огромным куском мыла с изображением жирафа.
– Зачем ты посадила эту милую кошку в клетку? – гневно спросила она.
В клетке и правда сидела кошка. Черная в белую полоску, или наоборот, что, в прин¬ципе, одно и тоже, глаза – ярко-голубые, когти – длинные, вид – самый невинный.
– Только не говори, что хочешь ее выпустить, – скептически пробормотала я.
– Ну, конечно, – Странница подошла к клетке. – Это же бесчеловечно – держать жи¬вотных взаперти.
– Тоже мне, защитница братьев наших меньших.
Странница протянула руку, чтобы открыть замок, как вдруг кошечка злобно зашипе¬ла, выпустила свои когти и бросилась на клетку. Она просунула лапу между прутьями, явно намереваясь поцарапать Странницу, но та вовремя убрала руку и в страхе отшатну¬лась. Странница наступила на камень, поскользнулась и упала на свою самую аппетитную часть.
– Познакомься, Истерика, – проговорила я ей в ухо.
– Кто?
– Истерика, – услужливо повторила я.
Странница поднялась и отряхнулась.
– Дурацкое имя, – бросила она.
– Я бы сказала, дурацкий образ, – хмыкнула я. – Делать свою истерику похожей на кошку, твоя не самая выдающаяся идея.
– Это не кошка, а какой-то бешеный зверь, – ответила Странница, глядя на злобно шипящую кошку.
– Пару секунд назад она казалась тебе милой, а меня ты обвиняла в издевательстве над животными, – напомнила я.
– Я же не знала, что она такая неадекватная, – фыркнула Странница. – Теперь я ду¬маю, что в клетке ей самое место, хотя, на мой взгляд, сейф был бы надежней.
Кошка тем временем начала царапать пол когтями. Не самый приятный и мелодич¬ный звук.
– Вообще-то, я пробовала сейф, – заметила я.
– А почему она тогда в клетке? – поинтересовалась Странница. – Никогда не поверю, что ты поместила ее сюда из жалости.
– Вот и правильно, не верь. Она его прогрызла.
– Как? – удивленно посмотрела на меня Странница.
– Так же, как сейчас пытается перегрызть прутья, – я кивнула в сторону клетки.
Кошка и в самом деле с завидным упорством грызла прут, но тот стойко держался.
– Она, и правда, ненормальная, – проговорила Странница, отворачиваясь от клетки и продолжая путь.
– Как и любая истерика, – пожала я плечами. – Только дай ей повод, и она снесет все, превратит порядок в бардак, бардак в хаос, хаос во что-нибудь еще.
– Я же ей абсолютно ничего не сделала, – Странница провела пальцами по струнам ледяной гитары.
Те звякнули и рассыпались песком.
– Тебе тоже никто ничего не делал, когда она пару раз вырывалась на свободу, – фыркнула я. – Истерика без повода – зрелище, конечно, красочное и впечатляющее, но абсолютно бессмысленное.
– Знаешь, – повернулась ко мне Странница, – слушая тебя, можно подумать, что все, что я делаю, бессмысленно.
– Ага, – кивнула я и, обойдя ее, пошла дальше. – Именно так.

Мы проходили мимо высушенной морской звезды кислотно-желтого цвета, когда перед нами выскочила девочка лет семи. Волосы ее были светло-зелеными, брови – фио¬летовыми, глаза – черными, губы – ярко-розовыми, а сама она была приятного шоколад¬ного оттенка.
– Привет! – сказала она Страннице.
– Привет, – поздоровалась та. – Ты кто?
– Я Логика. А ты? – девчушка улыбалась от уха до уха.
– Я? – Странница вопросительно посмотрела на меня, я пожала плечами. – Я Стран¬ница.
– Очень приятно. Ты здесь надолго? – девочка начала прыгать вокруг нас.
– Не знаю, – проговорила Странница, с улыбкой глядя на нее.
– Оставайся, оставайся, оставайся, – Логика вцепилась в ее руку. – Тут так скучно. И эта рыжая все время на меня кричит, – она кивнула в мою сторону. – Мы тут будем раз¬влекаться, и рыжая ничего не сможет сказать против, потому что ты главнее. Она тут со¬всем распустилась, чувствует себя хозяйкой и делает все, что хочет.
– Я и есть хозяйка, – ехидно заметила я.
– А вот и нет. Мы где находимся? В ее мире, – Логика указала на Странницу. – Зна¬чит, она тут распоряжается.
– Ну-ну, – скептично произнесла я.
– Ну, пожалуйста, оставайся, – девчушка умоляюще посмотрела на Странницу.
– Она подумает, – ответила я за нее и пошла дальше.
– Ты, ты… – Логика задохнулась от возмущения.
– Кстати, у Истерики опять плохое настроение, – бросила я через плечо. – Думаю, вы сейчас найдете общий язык на почве ненависти ко мне.
– Я… Пока, – проговорила Странница и поспешила за мной.
– Пока! – Логика сверкнула улыбкой и побежала в ту сторону, где была клетка Исте¬рики.
– Ты была с ней не особо приветлива, – заметила Странница, когда Логика скрылась из вида.
– Если бы я была любезней, она бы в конец обнаглела, – пожала я плечами. – Чем строже, тем лучше.
– Но не по отношению к ребенку, – Странница укоризненно посмотрела на меня.
– Она не ребенок, – вздохнула я. – Это ты видишь ее ребенком, а ведь она представи¬лась Логикой.
– Ага, – кивнула она.
– Это твоя логика, – фыркнула я. – Нелепая, наивная и ничего не понимающая, как и эта маленькая девчушка.
– А почему ты отправила ее к Истерике? Не боишься, что она ее выпустит?
– Сейчас они с Истерикой на одной волне, может, девчонке удастся ее успокоить, – проговорила я. – А насчет «выпустит»… Конечно, Логика абсолютно нелогична, но не надо делать из нее дуру. Она прекрасно знает, чем чревата свобода Истерики.
– Понятно.
Снова подул легкий ветерок. На этот раз он был дольше. Нехорошо. Надо торопить¬ся.
– Пошли, – проговорила я. – Здесь есть еще парочка интересных порождений твоей буйной фантазии, моя несостоявшаяся Дали.

– Что это? – спросила Странница, останавливаясь перед огромным зеркалом, разри¬сованным краской настолько, что отражения не было видно.
– Вот это? – переспросила я, указывая на это уже «незеркало».
– Да нет, – отмахнулась Странница. – Ты слышишь шум воды?
Я прислушалась. Странно, откуда здесь мог взяться шум воды, если ее тут не было? Если только…
– Меняем маршрут, – сказала я. – В нашей экскурсии появилась еще одна достопри¬мечательность.
– Так это все-таки вода? – поинтересовалась Странница, спеша за мной.
– Вода, вода, – подтвердила я, огибая большую бумажную розу, увешанную леден¬цами.
Пара шагов и нашему взору открылся водопад высотой метров пятьдесят. Когда-то, вдобавок к высоте, был мощный и широкий поток падающей воды, но теперь сверху текла лишь тоненькая струйка, представляя собой довольно жалкое зрелище.
– Надо же. А я думала, что он уже давно высох.
– По его плачевному состоянию, до этого недалеко, – кивнула Странница.
– Несколько странно слышать эти слова от тебя, – пробормотала я и, встретив ее удивленный взгляд, спросила. – Ты ведь не знаешь, что он символизирует?
– Откуда? Я же здесь недавно.
– И ни одной догадки? – спросила я.
– Нет.
– Может, подумаешь? – предложила я.
– Да не знаю я! – раздраженно крикнула Странница.
– Дубль двести пятьдесят два, – я не могла отказать себе в удовольствии поиздевать¬ся. – Это твой мир, все, что здесь есть, придумала ты, значит, ты должна знать. Ничего сверхъестественного, просто надо пораскинуть мозгами, в наличии которых у тебя я со¬мневаюсь.
– Благодаря тебе, я теперь тоже сомневаюсь в их существовании, – заметила Стран¬ница.
– Это был камень в мой огород?
– Я не знаю, что значит этот водопад, который и водопадом-то назвать сложно, – проигнорировала мой вопрос Странница.
– У-у-у… – протянула я. – По-моему, на тебя слишком давит твое «сверх-Я», если ты не можешь даже мне признаться, что хотела оскорбить меня.
– Я даже не думала об этом. И, кстати, если ты не за¬метила, тебя довольно трудно оскорбить. Скорее ты кого угодно заставишь почувствовать себя ничтожеством.
– Да? – я уловила в ее голосе злые нотки. – Ты считаешь меня настолько жестокой? Хотя, смысл спрашивать тебя об этом? Все равно этикет и правила поведения, навязанные нашим высокоморальным обществом, не позволят тебе ответить.
Странница резко вскинула голову и, посмотрев прямо мне в глаза, четко произнесла:
– Да. Я считаю тебя жестокой и циничной. И мне совсем не нравится, что ты явля¬ешься частью меня.
– Ты хотела бы меня ударить? – усмехнулась я.
– С огромнейшим удовольствием, – ответила она, не отводя взгляд.
– Поздравляю, – широко улыбнулась я и торжественно пожала ей руку. – Один-ноль в твою пользу в неравной борьбе с намного более могущественным соперником, имя ко¬торому «сверх-Я», – я захлопала в ладоши.
Странница удивленно захлопала глазами.
– Познание, признание и высказывание собственных чувств и желаний – первый шаг на пути к абсолютной свободе, – сделав чрезвычайно умный вид, произнесла я.
– Опять издеваешься надо мной? – обреченно спросила Странница.
Я радостно закивала. Она открыла рот, чтобы высказаться по этому поводу, но сей¬час меня не интересовало ее мнение, поэтому:
– Этот водопад – твоя Вера.
– Чего? – не поняла Странница.
Видно я слишком резко переключилась на другую тему, и ее мозги не успели срабо¬тать. Говорила же я ей заниматься интенсивной мыслительной деятельностью, но «Я» и «сверх-Я» решили, что это совсем не обязательно, и вот, пожалуйста. Я бы сказала, просто «блестящий» результат.
Я помолчала пару секунд, а потом повторила:
– Этот водопад – твоя Вера.
– Во что? – до нее наконец-то дошло, о чем идет речь.
– Ты меня прямо-таки озадачила своим вопросом.
Я пару секунд подумала и произнесла:
– Пожалуй, это Вера во все: в добро, в чудеса, в смысл твоего существования, в мис¬тику, в справедливость, в жизнь после смерти, в свою нормальность, в конце концов.
– Ага, – медленно произнесла Странница.
– Ну, и как ты сама сказала, скоро он совсем высохнет, и, следовательно, твоя Вера тоже иссякнет.
– Банально.
– Ты имеешь в виду образ? – уточнила я и, дождавшись ее кивка, продолжила, – Так как декоратором здесь работала ты, значит…
– Это я банальна и не способна ни на что оригинальное, – перебила меня Странница.
– Конечно, не так резко, но основную идею ты уловила, – кивнула я и, бросив по¬следний взгляд на водопад, пошла обратно.
– Водопад пересыхает, потому что иссякает Вера, – пробормотала Странница у меня за спиной. – А зачем верить в вещи, которые не существуют?
Я сделала вид, что не услышала ее вопрос, и избавила себя от необходимости отве¬чать. Ей решать, во что верить, а во что нет, а я – всего лишь ее отражение, которое, как мне кажется, довольно сильно искажено и значительно отличается от оригинала.
Еще один порыв ветра заставил меня ускорить шаг. А Странница шла следом, пото¬му что ей некуда было деться. Может, она думала над своим же вопросом, а, может, и нет. Лично я бы забила на это дело. Но она не была мной.

– Кстати! – воскликнула Странница, резко останавливаясь.
– Ну что еще? – обреченно поинтересовалась я.
– Помнится, ты говорила, чтобы я как можно тщательней выбирала слова для выра¬жения своего мнения о тебе, – напомнила она. – А пару минут назад ты сама вынудила меня сказать, что я о тебе думаю. Причем это была не самая лестная оценка.
– Так ли уж вынудила? – приподняла я бровь.
– Не уходи от ответа, – она в упор посмотрела на меня.
– Неужели я такое сказала? – удивилась я. – Что-то не припомню.
Странница подозрительно посмотрела на меня. Я вздохнула, развела руками и пошла дальше.
Ну, да, не самый незаметный способ уйти от ответа, в прямом и переносном смысле. Но, неужели, я должна сейчас тратить время, объясняя ей, что тогда я была вовсе не на¬строена слушать ее критику. Вот и пришлось придумать такое правило. Нет, оно, конечно же, действовало, но только когда Странница была в реальном мире, а не здесь. Так что можно считать, что я не лгала, а просто сказала не всю правду.

Изумрудно-зеленый луг мягко и ненавязчиво перешел в поляну стеклянных цветов. Фиалки, ромашки, гиацинты, тюльпаны, гвоздики, розы, астры. Синие, белые, оранжевые, зеленые, фиолетовые, желтые, розовые. На любой вкус и цвет.
Странница молча шла рядом, не замечая того, что создала довольно забавный ландшафт. А я не думала обращать на это ее внимание. Наверное, ее так сильно зацепил водопад, что она до сих пор не могла отойти. Интересно, что с ней будет в финале нашего небольшого похода? Надеюсь, мозг у нее не разорвется, потому что моя «детская» психика вряд ли выдержит подобное зрелище.
Вдруг рядом послышался лай и, выбежавший из-за прозрачно-голубого гиацинта, щенок начал радостно прыгать на нас.
– Ой, какая прелесть, – Странница тут же присела на корточки и принялась усердно гладить его.
– Какая идиллия. Бесподобно, – усмехнулась я.
– Как его зовут? – проигнорировала мое замечание Странница. – Доброта?
– Ну, почти угадала, – протянула я. – Агрессия.
– Да ладно. Какая из него Агрессия? – щенок лизнул ее в щеку.
– Не спорю, сейчас он мало на нее походит, – кивнула я. – Но, поверь мне, когда ты теряешь над собой контроль, он превращается в такого монстра, по сравнению с которым все злодеи мира вместе взятые, напоминают одуванчики. В такие моменты даже Истерика с Удачей предпочитают притихнуть и не высовываться.
– Я не верю, – отмахнулась Странница.
– Я тоже не верила, пока не увидела, – фыркнула я. – Хотя, если ты считаешь, что вешанье лапши тебе на уши является моей первостепенной задачей, я ничем не могу по¬мочь.
– Я вовсе так не считаю, – запротестовала Странница.
– Ну, что я могу сказать? Отлично, – усмехнулась я. – А то я готова была расплакать¬ся от осознания того факта, что ты мне не доверяешь. После всего, что я для тебя сделала, после того, как я не сказала ни единого лживого слова…
– Хватит, – перебила меня Странница и, перестав обращать внимания на щенка, за¬шагала дальше.
– А знаешь, иногда я сажаю его на цепь, – сказала я, догоняя ее.
– Кого?
– Агрессию.
Странница резко затормозила и возмущенно посмотрела на меня.
– Ну, давай, скажи мне, что я жестоко обращаюсь с животными, и что ты никогда не примешь меня ни в «Фонд защиты дикой природы», ни в «Greenpeace», – предложила я.
– Тебе еще не надоело говорить всякую чушь?
– Я говорю чушь? – я была искренне удивлена. – Это для меня открытие. Я думала, что это твой удел.
– Ну, вот, опять, – покачала головой Странница.
– Между прочим, я говорю и делаю то, что хочу, а, следовательно, то, что хочет на¬стоящая ты, – заметила я.
Странница скептически надула губы.
– Вот-вот, – обратила я на это внимание. – Ты все время пытаешься быть ироничной, остроумной, критичной, яркой, саркастичной (и еще много других качеств), но из этого мало что получается. А почему? А потому что ты не чувствуешь себя, не чувствуешь меня. Ты не хочешь слушать меня и, уж тем более, признавать, что в большинстве случаев права я.
Странница задумчиво посмотрела на меня:
– Что ж, может, ты и права.
– Ну, наконец-то! Ты даже не представляешь, как долго я ждала этих слов, – я до¬вольно улыбнулась.
Но тут налетел очередной порыв ветра. И, подняв голову, я заметила на не знавшем посторонних объектов небосводе сияющее солнце. Время убегало, просачиваясь сквозь пальцы как песок. Но радовало то, что мне осталось показать еще лишь одно странное творение Странницы.

Мы шли по аллее. Стоящие справа и слева огромные деревья сплетали над нами свои ветви. Тут были клены, березы, сакура, бамбуки, ивы, каштаны и секвойи. Конечно же, не обошлось без деревьев из железа, серебра, стекла, пивных банок, ваты, книг, замерзшей ртути и полотенец.
Наконец, аллея кончилась, и мы вышли на поляну, окруженную круглыми камнями из морской пены. В центре возвышался огромный столб из звездной пыли и осколков льда.
– Хотелось бы представить вашему вниманию завершающий этап нашего похода и, пожалуй, самый любопытный экспонат окружающего пейзажа, – весьма пафосно и офи¬циально произнесла я.
– Александрийский столб? – предположила Странница.
– Ушам своим не верю, – всплеснула я руками. – Неужели, у тебя начало появляться чувство юмора?
– Стараюсь по мере сил, – пожала плечами Странница.
– Мои поздравления, – я пару раз хлопнула в ладоши.
Странница поклонилась.
– И все-таки что же это?
– Твой Идеал мужчины, – ответила я, глядя в небо и пытаясь разглядеть верхушку столба.
– Я мечтаю о Гулливере, который посетит мою страну лилипутов?
– Не воспринимай все так буквально, – усмехнулась я. – Это всего лишь пьедестал.
– Пьедестал? – ее брови поползли вверх.
– Ага, – кивнула я. – Ты придумала себе идеального мужчину и сама подняла его на недосягаемую высоту. И, кстати, каждого мужчину ты сравниваешь с ним, но мало кто дотягивает хотя бы до середины этого столба. Что, впрочем, абсолютно неудивительно.
– А как он хоть выглядит, этот мой Идеал? – поинтересовалась Странница, обходя вокруг пьедестала.
– Без понятья, я его ни разу не видела, – я пожала плечами.
Странница нахмурилась.
– Можешь мне не верить, но я не нашла достаточно длинной лестницы, чтобы за¬браться на самый верх, – хмыкнула я. – Так что внешность твоего идеального мужчины останется для меня загадкой.
– Как и для меня.
– Хотя, может статься, что там никого нет, – проговорила я, разглядывая солнце, ко¬торое становилось все больше и больше.
– То есть?
– То есть тебе неплохо одной и, чтобы чувствовать себя счастливой, тебе не нужен никакой идеальный мужчина.
– А, может, там и не мужчина, – предположила Странница.
– Тоже вариант, – кивнула я. – Но боюсь, я слишком консервативна и старомодна, чтобы предполагать, что на этом высоченном пьедестале стоит не представитель сильного пола.
Мы переглянулись и рассмеялись.

Наш смех оборвался одновременно с первым раскатом грома и толчком землетрясе¬ния. Порывы ветра стали сильнее и продолжительнее. Солнце занимало уже полнебосвода и припекало, как добротный горчичник. Земля содрогнулась еще раз, и по ней побежали причудливые трещинки. Пьедестал опасно закачался.
– Кажется, тебе пора, – сказала я.
– А что происходит? – недоуменно спросила Странница.
– Похоже, от неожиданности твои мозги опять перестали работать. Позволь напомнить, ты прыгнула в реку.
– Ну да, я помню.
– Да? – я приподняла бровь.
– Ну, почти помню, – поправилась Странница.
– Так вот, хочу тебе так же напомнить, что в данный момент ты медленно погружа¬ешься на дно.
– И? – не поняла Странница.
– Ты умираешь, – сказала я. – И твой мир умирает вместе с тобой. Он меняется и разрушается. Появились солнце и ветер, которых здесь никогда не было, началось земле¬трясение.
Тут послышался треск, и деревья, образовывавшие аллею, повалились на землю. Го¬лубые осколки неба начали падать на нас, а камни из морской пены — растекаться подобно меду.
– Ну, вот, – вздохнула я, – мир рассыпается на кусочки. А я-то думала, что не доживу до конца света.
– Не напрягайся, я ведь еще не умерла, – улыбнулась Странница и растаяла.

Девушка вынырнула из воды, судорожно глотая воздух и отплевываясь. На мосту уже собралась толпа зевак, которые начали что-то выкрикивать, едва ее голова показалась над поверхностью. Кто-то звонил в «скорую», кто-то в милицию, а кто-то даже пожарным. Девушка пару секунд посмотрела на них и поплыла к берегу. Там ей услужливо помогли выбраться из воды. Кто-то даже поинтересовался:
– Как вы? Все в порядке?
– О, да, – кивнула девушка, улыбаясь. – Правда, водичка не для ку¬пального сезона, но если вы морж, вам подойдет.
– Извините? – переспросили ее.
– Я подумаю над этим, – кивнула девушка и, отжав волосы насколько это было воз¬можно, высоко подняла голову и зашагала вдоль берега, уходя прочь от людей, застывших с открытыми ртами.
Они не поняли ее, а она не старалась понять их, но ей было все равно. Главное, что она понимала себя.

Я стояла на камне из морской пены, оглядываясь вокруг, как вдруг на соседний ка¬мень запрыгнула Логика. Она почесала свою фиолетовую бровь и спросила:
– Зачем ты ее отпустила?
– Неужели ты считаешь, что я должна была оставить ее только для того, чтобы она развлекала тебя? – усмехнулась я.
– Вообще-то, нет, – проговорила она, наматывая на палец зеленую прядь волос. – Ведь тебе было с ней весело. Ты могла бы оставить ее для себя.
– Не делай себя глупее, чем ты есть на самом деле, – хмыкнула я, поворачиваясь к ней. – Ты прекрасно знаешь, что если бы оборвалась ее жизнь, преждевременно прекрати¬лась бы и наша.
– В твоих словах есть смысл, – сверкнула улыбкой Логика и убежала.
Я стояла на камне из морской пены и смотрела на небо, на котором больше не было чуждого ему солнца.
– Какой бы жестокой ты меня не считала, все-таки я сделала кое-что достойное по¬хвалы, – сказала я громко.
Покрывавшие землю трещины исчезли, легкий ветерок в последний раз растрепал мои волосы и растворился.
– И еще одна просьба личного характера, – пробормотала я, надеясь, что Странница все-таки услышит. – Не стоит больше грустить. Потому что когда ты грустишь, здесь идет дождь. А это так отвратительно в этом месте. И мне становится так одиноко.

0 комментариев

  1. ivan_mazilin

    Все мы только путники в этой жизни, но уж никак не «странники». Потому странного, то бишь непонятного не существует, есть только отсутсвие знания. Только и всего.
    Это я немного поерничал. А так… совсем даже не плохой рассказец вышел. Несколько затянутый, ну так кратость это удел гениев…
    Все равно, удачи вам. :)))

  2. olga_grushevskaya_

    Из моих рабочих пометок по ВКР (может, будет интересно).
    Что понравилось. Очень хорошая задумка – благодатная тема для творчества и бурной фантазии, забавные образы. Думаю, читателю так и хочется подключиться и развить тему по-своему. Путешествие-сказка из разряда «бродилок» — с одной стороны, избитый прием (от Колобка до Алисы), с другой стороны, прием богатый авторскими индивидуальными ходами. Пейзажи и «экспонаты» ассоциативно напоминают «Алису», или, точнее, некоторые картины первых «примитивистов» — хорошо. Образное пособие «лапидарной» психологии – в хорошем смысле слова, наверное, автор интересуется психологией. Замечательный диалог об «идеальном мужчине». Все диалоги — легкие ироничные.
    Что не понравилось. Категорически не понравилось начало – какая-то малоприятная «зомбированная» девушка, не понятно ее состояние… Может, подумать над какой-то более динамичной и захватывающей завязкой, ведь начало любой работы — это большая ответственность – сразу зацепить читателя, увлечь. ОК. Далее. Смущают длинноты, из-за них кое-где теряется внимание. Я бы подсократила диалоги, т.е. саму тематику и сюжетную линию сохранила, а сократила в диалогах разговорный «наполнитель», плюс хорошо бы внести ритм. Мне кажется, работе не хватает ритма. Мысль есть, сюжет есть, герои есть, нет ритма. Его надо задать, и все повествование заиграет. Может, просто надо хорошенько отредактировать текст, не знаю. И еще. В отношении «Удачи» — «раздаривать» ее, думаю, можно, желая ее другим (уж больно тут автор категоричен, либо просто понравилась «чистая» идея?), «удачу» хорошо бы поддерживать верой, т.е. в этом куске я бы сделала упор на «Веру» в «Удачу», удача не бывает без веры, правда?
    Удачи автору.

Добавить комментарий